Ведьмак: Глас рассудка

Объявление

НОВОСТИ

✔ Информация, размещенная на страницах ресурса, не предназначена для просмотра лицам, не достигшим совершеннолетия (18+).

✔ Для любопытствующих: Если видишь на картине: кони, люди — все горит; Радовид башкой в сортире, обесчещен и небрит; а на заднем фоне Дийкстра утирает хладный пот — все в порядке, это просто наш сюжетный поворот.

✔ Cобытия в игре: Несмотря на усилия медиков и некоторых магов, направленные на поиск действенного средства от «Катрионы», эффективные способы излечения этой болезни пока не найдены. На окраинах крупных городов создаются чумные лазареты, в которые собирают заболевших людей и нелюдей, чтобы изолировать их от пока еще здоровых. Однако все, что могут сделать медики и их добровольные помощники – облегчать последние дни больных и вовремя выявлять новых пациентов. Читать дальше...
ИГРОКИ РАЗЫСКИВАЮТ:

Супердевы Цвет эльфской нации Патриоты Старый волчара

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ведьмак: Глас рассудка » О людях и чудовищах » Клятвы слова, против воли прошепчут губы (Сновидения, 1269)


Клятвы слова, против воли прошепчут губы (Сновидения, 1269)

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

[float=left]http://s0.uploads.ru/0vKmL.jpg[/float]✔Время: январь, 1269;
Место: Сон;
Участники: Францеска Финдабаир, Эредин Бреакк Глас;


Проклятый король и ставшая узницей Предназначения королева вновь встречаются для обсуждения важных политических вопросов, что определят существование двух народов. И как удачно, что в этот раз территория переговоров более, чем нейтрально: они встретятся во сне. И продолжат то, что называли дипломатией.

Отредактировано Эредин Бреакк Глас (2017-09-26 22:01:50)

+1

2

Ветер играл подолом ярко-жёлтого премиленького платья и заставлял маленькую Энид (маленькой Энид была только для матери и «взрослых», сама она считала свой двенадцатилетний возраст достаточным для всякого рода деятельности, кроме, разумеется, общения с отцом) прижимать тончайшую ткань узенькими ладошками и то и дело отвлекаться от обдуманного пути по бегущей на алый (от маковых цветов!) холм тропинке. Она смутно помнила, зачем ей надо на вершину и зачем она надела такое красивое платья для похода туда. Её босые (ой, а куда делись киноварные сандалии? Они же мелькали в густой изумрудной траве только мгновение назад!) стопы практически не касались земли. Энид мечталось, что она лёгкая-лёгкая, как перышко из хвоста этой высоко парящей птицы, и что её такую лёгкую-лёгкую подхватил очередной порыв ветра (сильного настолько, что помимо летающих пылинок перед глазами девочки летали и маковые лепестки) и несёт далеко-далёко.
Взгляд голубых глаз девочки от собственных пальцев на ногах, утопающих в траве, остановился на...
— Корабль! — радостный возглас разнёсся по равнине.
Энид любила корабли. И истории, которые о них рассказывала её мать.
Этот корабль был нисколечко не похож на те белоснежные громады, что рисовало её детское воображение. Он был… тяжёлым? Светлые брови сошлись на переносице. «Военный корабль?» — предположила Энид и недоумённо всмотрелась в его паруса и гальюнную фигуру. Откуда и зачем?
Ярко-жёлтое платьице взмыло вверх по бёдрам.
Ветер трепал ставшее слишком коротким для высокой женской фигуры платье и сгонял облака с одинаковой незаурядностью природного гения. Голубые глаза Энид смотрели на собственное тело так же хмуро, как ранее смотрели на неизвестный корабль. Они помнили этот алый холм и извилистую тропинку к нему. Помнили ярко-жёлтое платье. Пусть и были они, платье и холм, более трёхсот лет назад. А вот собственные длинные ноги с босыми ступнями не помнили. Их попросту не могло быть! Этих длинных ног с босыми ступнями.
«Очередной сон о», — усмехнулась Францеска, переставая хмуриться и пытаться найти объяснение несоответствиям между воспоминаниями и рисующейся перед глазами картинкой.
«И корабля там никого быть не могло. У подножья холма тёк быстрый ручеек, которого теперь и не сыскать. Да и солнечно в тот день было, тепло. В солнечных лучах воды ручейка искрились, позволяя наблюдать за плавающей в них рыбой. А здесь так холодно, как в осеннем лесу».
И только Энид подумала об осеннем лесе, только моргнули её голубые глаза, как — ох! — вовсе и не на вершине алого холма она стоит!
Лес был густым, незнакомым и тихим.
«Не бывает таких тихих лесов», — фыркнула маленькая Энид с длинными ногами в коротком платье.
Фыркнула и задохнулась от ужаса.
Потому что лес хоть и был тихим, хоть и был неживым, но не сумел скрыть сотни, тысячи разбросанных изуродованных тел. Среди них мелькали знакомые и незнакомые лица.
«Отец? Филавандрель? Нет-нет», — из огромных голубых глаз хлынули горячие слёзы.
Энид сделала шаг назад, отступая от сваленных в яму трупов. Яма углублялась, расширялась. Пожирала лес вместе с корнями деревьев. Превращалась в зияющую чёрную дыру, в рану на теле земли.
Босые ступни словно не чувствовали веточек-камушков, несли Энид назад.
В голове её билась мысль: «Вернуться, вернуться на холм, вернуться».
Но возвращаться было некуда. Оставалось только бежать вперёд в надежде, что сумеешь обогнать саму Смерть.
— Энид! — резкий окрик отца заставил ноги прекратить движение. Застыть на месте и обернуться.
Никогда не улыбающийся отец смотрел на неё её глазами, протягивая руку.
— Но как же… — «Я же видела, как ты лежал ТАМ. В грязи, в крови».
Страх был сильным. Сердце билось у самого горла, ноги дрожали от усталости, а правая рука… Правая рука тянулась к обращённой тыльной стороной отцовской ладони, будто в ней было сокрыто спасение от всякой беды. Ныне, присно, во веки веков.
Узкая женская ладонь ухватилась за широкую мужскую.
Совершенно не отцовскую.
Совершенно чужую.
Родную?
Лицо отца словно рассеивалось в дымке, обнажая яркие, зелёные глаза, горящие ненавистью.
И узкий, жёсткий рот, исторгающий: «Коль хочешь быть первой средь рабов — изволь. Ты увидишь всё, Энид. Как горит твоя Долина, как народ твой снова в оковах, а могила твоих предков оплевана».
Энид попыталась вырваться. Попыталась закрыть глаза. Попыталась закрыть уши.
Но даже во сне — а это ведь сон, да? — Король Дикой Охоты был повсюду.
[AVA]http://s7.uploads.ru/eBXcF.png[/AVA]

+2

3

Картинки меняли друг друга снова и снова. Это было не первое заклинание Эредина и он с немалой гордостью мог отметить, что мастерски плёл сновидения. Но смутить столь опытную чародейку? Решительно невозможно. Если бы группа Навигаторов не поддерживала его чары. А они, как и весь замок, были беспрекословно верны своему королю.
   — О, Энид, я вас напугал? Ужасная невежливость с моей стороны и я прошу вашего прощения. Как смел я так поступить с королевой!, — с откровенными нотками издевательства прошептал король, прижимая к себе эльфку, которая силилась вырваться. На фоне ужасной черной фигуры она выглядела настоящей малышкой: будто только-только неловко распустившийся цветок, сорванный с полей ловкой хищной птицей. Эредин поймал её ладошку и коснулся мертвецки холодными губами, завершая своё садистское приветствие. Силуэт короля, с недавнего времени так хорошо знакомый Маргаритке из Долин, медленно почернел и будто бы померк. Но, не давая опомниться королеве, мгновенно распался на стаю ястребов, которые с хищным криком бросились на эльфку, разрывая нелепое платье и больно нападая на плечи, шею, глаза. Крики всё усиливались, пока не слились в безумную какофонию мерзких звуков. И тут всё стихло.
   Не было больше ни холма, ни леса. Платье было нетронутым, а на теле — ни единого следа нападения диких птиц. А вокруг лишь первозданная пустота. Воздух резко похолодел, в нём закружили снежинки. Слишком большие, чтобы быть настоящими. Казалось, в них были начертаны какие-то картины, да разве в пляске снега уследить? Но под ногами белел вовсе не снег. Несмотря на окружающую тьму, в покрове легко угадывались белые кости без единого кусочка плоти.
   — Иди ко мне. Иди ближе, королевишна, — Эредин наградил эльфку очередной издевкой, но самого его не было нигде видно. Но неожиданно во вьюге возникли очертания беседки, усеянной шпилями. Такой она могла показаться изначально. Но снежинки исчезли и перед Францеской вырос исполинских размеров шлем Короля Дикой Охоты. И в ухмылке маски мертвеца, лишенной нижней челюсти, виднелся белый стол на изящных ножках. Эредин стоял, оперевшись на него, и медленно качал из стороны в сторону бокалом с вином. Которое в этой обстановке вполне могло бы сойти и за кровь. Король криво улыбнулся:
   — Что же ты застыла, королевишна? Неужто боишься? О, прошу, не наказывай меня невежливостью за невежливость. Я прибыл в твои владения, так и ты изволь войти в мои.
   Эредин звонко рассмеялся. Дополняя и без того странную картину, хохот раздался из каждого черепа, валяющегося на земле. Если только этот кусок в бесконечном пространстве можно было назвать землей. Король чувствовал себя совершенно свободно, если не сказать вольготно. Она могла быть сколько угодно талантливой чародейкой, но разве властны они над своими сновидениями? Впрочем, одну девчонку Эредин однажды недооценил и столкнулся с непредвиденными обстоятельствами. Но нет, не сейчас. Не с “королевишной”. Если ей каким-то чудом и удастся перехватить инициативу, ему ничего не грозит — сон, даже если это кошмар, всего лишь сон.
   — Снова и снова ты обижаешь меня, Энид. Меня! Милосердного короля, что после всех унижений готов протянуть тебе руку дружбы. Нет-нет, милая, мы не во дворцовых залах, — Эредин махнул рукой и платье Францески медленно растворилось в воздухе, — Кажется, в таком виде ты меня провожала в прошлый раз? Не хватает немного грязи. Но кто я такой, чтобы марать светлый облик Вашего Величества?
   Нетерпеливым жестом Эредин снова подозвал Энид к столу. О том, чтобы сделать обстановку хоть немного более благоприятной, он и не задумывался. Зеленые глаза всё также были налитыми ненавистью изумрудами. О, он не просто желал снова и снова унижать её, валять королевское достоинство в грязи. Он желал ломать её, брать будто неприступную крепость очередным штурмом, ожидая бреши в стенах. Потому как он знал и верил — рано или поздно брешь появится. Неважно сколько раз он ещё войдёт в её сон, неважно сколько раз для этого придется встретиться. Эредин желал видеть на коленях каждое живое существо и в этом мире, и в других. Но это он воспринимал как данность, рано или поздно все склонят головы. А вот Энид относилась к тому короткому списку, чью сломленную волю и подчинение он желал не только видеть лично, но и лично осуществить.
   — Я не вижу на вас нового платья. Без сна старались лучшие портные Тир на Лиа, чтобы преподнести вам его в дар. Что же, и простолюдинов решили обидеть?

+2

4

Маленькая Энид непонимающе хлопнула голубыми глазами. Раз. Другой. Третий. Горючие слёзы в них как остановились при первых словах неизвестного огромного эльфа, так и высохли.
Её драли птицы, а боли не было. Её завлекли картинки в снежинках, а рассмотреть их детально не получалось.
Огромный эльф говорил, звал её в страннейший из видимых ею домов (справедливости ради, двенадцатилетняя Энид повидала не так уж и много домов, чтобы такое заявление было хоть сколь-нибудь существенным). И ей отчего-то хотелось зайти туда, к нему. И убежать. Так быстро, как только могли бы унести её ноги.
Повсюду — кости. Повсюду — прах. Повсюду — ничто.
А в груди — тяжесть, а в голове — туман.
Королева Свободных эльфов где-то в иных мирах, здесь — игрушка да марионетка, исполняющая желания и прихоти безумного короля. Взмах руки — она нагая. Слова, слова, слова — и она в ярости.
Двенадцатилетняя Энид смотрела на огромного эльфа с благоговейным страхом, трехсотлетняя — с ненавистью.
И если в тот знаменательный день в садах королевского дворца ненависть была чиста, как этот волшебно падающий снег, сейчас, в её собственных сновидениях, она ненавидела его особого рода ненавистью. Минуло немало дней с того-самого-дня; связь, которую она, королева Свободных эльфов, чародейка и просто женщина, вероломно сотворила из алых нитей судеб, приносила куда больше бед, чем ожидаемой пользы. Да, ему не убить её, не убив себя. Не сделать больно, не сделав больно себе. Да, да, да, всё это бесспорно приятное приобретение в игре.
Вот только… Энид вставала с кровати, а перед глазами у неё были кровавые реки. Выходила под яркое солнце — ощущала жгучий холод, пробирающий до дрожи. Пила воду — чувствовала вино. Не говоря уже о не желаемых быть замеченными даже ею изменениях в речах, жестах, предпочтениях.
Проклятие — обоюдоострый кинжал: пронзила сердце бессердечного короля, пронзила своё собственное сердце.
И после всех этих дней, в которых кровавые реки, холод и вино, он врывался в её сны. Не исключено, что сам их и генерировал. Это бы объяснило их откровенно кошмарный вектор. Прежде Энид была менее чувствительной к разного рода воспоминаниям и предвосхищающим пророчествам из уст мертвецов.
Предаваться жалости к себе она не умела. Поэтому её прямое нагое тело неподвижно застыло у «порога» самой самовлюблённой беседки, что ей приходилось посещать.
— Тебе нравится моё тело? — бросила раздражённо, не позволив себе скрестить рук на груди. — Ничем иным объяснить желание раздеть меня, а после одеть в творение лучших портных Тир на Лиа, я не могу.
С этим «я не могу» Энид вошла в самовлюблённое пространство Короля Дикой Охоты, обнажив острые белые зубы в чём-то, очень отдалённо напоминающем улыбку.
Энид понимала простое: платье от лучших портных просто так из рук короля вряд ли кто- то получает, а уж натыкаться на него во сне — дар из тех, что сулит мало хорошего. Мысли путались (то ли влияние его заклятия, то ли — её, то ли привычная дремотная заторможенность мысли), однако ж не настолько, чтоб не попытаться узнать детали мотивов того, с кем она повязала себя своею же собственной ладонью (шрам от хрустального бокала было невозможно свести, поэтому приходилось маскировать чарами. Что делало встречи с кем-то чуть более высокопоставленным донельзя напряжёнными: каждого придворного мага интересовало, что же это за волшебство витает вокруг чародейки, корчащей из себя королеву?)
— Если говорить об обидах, Ваше Высочество, я была бы не прочь увидеть и вас хотя бы в примерно сравнимом с моим слоем одежды. Как показывает моя практика ведения переговоров — чем менее обидно одной стороне, тем более довольна сторона вторая.
Энид обошла столик, на который опирался король, проводя кончиками пальцев по его гладкой поверхности, оказавшись за спиной короля на незначительный миг. Идей, как выкинуть его из себя, у неё не было. Да и был ли смысл? Чем больше слов, тем больше вероятность наткнуться на что-то, что приведёт её, королеву Свободных эльфов, к разрешению хотя б части вороха проблем.

+2

5

— Завтра первая высадка. Прошу тебя, не умри.
— Не умру. А когда ваши корабли пройдут через Врата, я найду тебя.
— Обещаешь?..
— Клянусь.

Она быстро вернула себе самообладание. Хорошо. Не всякий раз всё получается так, как нужно, но в этот раз чары были сильны, а сознание Энид незамутнено. Во всяком случае не до той степени, чтобы помешать их разговору. Она подошла ближе. Как он просил, требовал. Приказывал. Их связь крепла. Она не могла не чувствовать этого. Отвратительное ощущение. Будто владыка Aen Elle и королева Aen Seidhe сливались воедино. И если не телом, то разумом. Каждый из них чувствовал нотки другого, но то лишь мираж, всего лишь иллюзия. И тяжесть проклятия. Проклятия, которым когда-то стало Сопряжение Сфер. Достаточно ли близко сошлись их миры?
   — Вот это разговор! Я рад. Гордая королева готова дать второй шанс варвару-королю. Что за случай, что за баллада!, — Эредин звонко рассмеялся. Без ноток льда. Как смеялся он с теми, кто всегда стоял рядом. И с теми, кого там мало осталось. Он резко обернулся к ней, — Нравится ли мне твоё тело?
   В них ударило мощным потоком ледяного ветра. Колдовской вьюгой, мгновенно ослепившей. И когда жжение мороза стало нестерпимым, он исчез, будто бы по щелчку пальцев. Перед Энид стоял совсем молодой эльф, по человеческим меркам он не проходил под Солнцем и трёх десятков лет. Лицо ещё не осунулось и скулы не выделились. Кожа не побледнела, а под глазами не возникли чудовищные мешки. Но во взгляде без труда угадывался тот, кто в будущем станет королем чудовищной Дикой Охоты. Но сейчас, в это мгновение, в нем не было ни жёсткости, ни жестокости. Неловко, почти застенчиво улыбаясь, он тёплой ладонью подхватил под руку Энид. Когда он успел стать обнажённым? Да и была ли на нём одежда сызначала?
   — Нравится ли мне твоё тело, Энид?, — мелодичный голос больше напоминал переливы горного ручья. Он был красив, пусть внешность и была грубее нежных чёрт Aen Seidhe, — Не тебя ли зовут красивейшей женщиной в мире?
   Он смеялся, а изумрудные глаза горели огнём. Огнём жизни. После них взгляд Эредина напоминал ублюдочного допплера, что сумел скопировать внешность, но не смог уловить суть. Аккуратно обняв королеву, эльф закружил её в танце. Стол не мешал. Никакого стола больше не существовало. Как не существовало и колдовской зимы. Обнажённые эльфы ловко ступали вокруг друг друга на поле, полном цветов. В разгаре была весна.
   Эльф совсем развеселился и перебирал ногами не хуже лани в лесном танце. Но длинные волосы опустились ниже плеч. Через короткие периоды он, будто по велению мгновения, менялся. Скоро погас и огонёк в глазах. Но он всё также улыбался! Выступили скулы, а кожа побелела. Миниатюрными брызгами крови на нём возникали шрамы. Вот на плече. Вон на спине.
   Но он смеялся! Лихо крутанув эльфку, Эредин подловил момент и поцеловал её в плечо. Губами, которыми стали куда прохладнее его ладоней. Кожа на которых была мягка, но теперь покрылась тонкой плёнкой мозолей.
   Тело было покрыто шрамами, волосы опустились до лопаток, а с правого бедра “плюнул” последний брызг крови. Перед Энид стоял тот Эредин, которого она знала. С полными ненависти изумрудными глазами. Танец стал больше напоминать пытку. Он больше не кружил её, а швырял, ловя своими сильными холодными руками. А на челе его возник окровавленный венец.
   Он больше не смеялся.
   — О, для dh’oine может быть и так. Что уж там, даже грязнокровки способны оценить твоё тело. Что же до меня … Очаровательный треугольник волос, конечно, выглядит мило и поблёскивает на Солнце, но увы. Посредственность, — Эредин швырнул её на цветы, мигом взмывшие вверх калейдоскопом лепестков, а потом припал на неё сверху. Ненависть в глазах померкла. Потому как глаз уже не было. Кожа висела лохмотьями, а проглядывающееся мясо гнило, опадая кусочками на Энид.
   — Узри, Энид, мой мир! Ты ворвалась в меня, связала нас. Что же, будь моей гостьей!, — жуткий череп, начинающий белеть, орал ей прямо в лицо, — Нравится? Изволь отвечать королю! Чужая душа — потёмки. Но не для нас, Энид, верно? Моими глазами ты видишь свою Долину. Моими словами отдаёшь приказ. Моей рукой ласкаешь меня.
   Побелевший череп покрылся сталью. Нижняя челюсть упала, а скул разверзлись в дырявую проржавевшую юбку. Изо лба вырвались шпили, ровным кругом венца короновав его. Короля Дикой Охоты. Они вдвоём лежали на колдовском холоде, в окружении пустосты.
   — И я войду в твой мир. Ворвусь в него, сжимая стяг! Твоею рукой, Энид. Впусти меня, — покрытый изморозью шлем приблизился к её лицу и закричал, сотрясая мир, — Впусти меня!

[AVA]http://s2.uploads.ru/aSkCc.jpg[/AVA]
[STA]Весеннее пламя посреди зимы[/STA]

+5

6

Ноги Энид двигались будто бы против её воли. Она тщетно пыталась вырваться из танца со Смертью, чувствуя, как дыхание становилось прерывистым. Не сейчас. Разумеется, не сейчас. Тогда. И это дыхание, которого не хватало даже на один коротенький, правда, значимый вдох, занимало все её мысли и чаяния.
— Обещаешь?
— Клянусь.

Кто-то давным-давно отчаянно искал лицо. Так отчаянно, что считал, считал, считал корабли. Сбивался, не досчитывал, начинал сначала. И продолжал искать лицо.
Энид отчаянно искала выход из этих удушающих воспоминаний, сдобренных живым смехом. Настолько не вязавшимся с прочим, творящимся вокруг, что когда он, смех, оборвался, Энид спокойно подумала, что: «Это хорошо». И «посредственность» — тоже хорошо. Всё хорошо, лишь бы не чужой смех с чужими воспоминаниями вперемешку.
Пальцы её опустились на шипы короны Короля Дикой Охоты. Чуть оторвавшись от промёрзшей земли, Энид потянулась лицом и телом, проведя случайную дорожку губами по чему-то, даже отдалённо не напоминающему скулу. Голос её был тихим и хриплым. Возможно, от не вырвавшегося воя, причиной которой послужила слепящая боль от заживо сгнивающей плоти.
— Я уже, — сглотнув комок от явственного вкуса металла во рту, — уже впустила. Чего ты ещё от меня хочешь?
В этом измерении, меж снами и реальностями, Энид наконец полно осознала, что связь всё же двусторонняя. И если она так остро реагирует на чужое в себе, то почему Король так до смешного легко слился с её прошлым, настоящим и будущим? Долго ломать голову не пришлось, ответ нашёлся: она привычно контролировала себя, не давая ни малейшего шанса вырваться чему-то, с чем ей потом не совладать. Она сама оберегала его от себя. Или себя от него, понимая, что и без того натворила достаточно.
«А может быть стоит прекратить попытки уберечь и уберечься?»
И словно открыв все замки, Энид пустила Короля Дикой Охоты. Пусть не намного, пусть не надолго. Хватило лишь на то, чтобы вырваться из-под него и отползти чуть поодаль. А ещё — поймать какие-то неясные картинки, которых прежде не ловила.
Она продолжала чувствовать, как её плоть разлагалась и опадала большими кусками на её же тело. Словно была внутри и вне себя разом. С этим внутри/вне было что-то не так. А что именно, стало ясно лишь когда неведомая, непривычная магия заструилась по её жилам, выжигая всё изнутри. Первозданная Тьма разорвалась в том, что с трудом можно было назвать пространством, поглотив и снег, и лёд, и короля с королевой. В этой темноте вспыхнуло пламя. Энид была пламенем, с холодной отстранённостью наблюдая, как горит и не сгорает. Её кожа обугливалась, прежде превратив королеву в единственный источник света, искажающий ужасающий лик Короля Дикой Охоты своими бликами. Глядя в пустые глазницы Короля, Королева чувствовала себя чёрным пятном, горсткой пепла, не боле.
— Пепел и Кости, — причудливое чувство юмора у этого Предназначения.
Значили ли те образы, те картинки, что он с самого начала не планировал приходить к соглашению? Значит ли, что он всего-то и хочет спалить миры дотла, не оставив от них ни следа?
— Есть ли в этом смысл, Ваше Высочество? В том, что ты собираешься сделать с мирами. Я… видела. Я чувствую тебя, как никогда, наверное, себя не чувствовала. Но найти ответ на вопрос «зачем?» не могу. Ты его прячешь? Как прятал картинки грядущего?
Их единство отдавалось в ней с силой надвигающейся бури.
С самого начала было глупо пытаться противостоять, сопротивляться, контролировать.
Надо было впустить его и узнать всё раньше. Хотя что бы это знание изменило?

+1

7

В замершем времени сна они погружались всё глубже и глубже. Эредин, словно изорванным знаменем, махал своей изуродованной душой перед ее лицом. Народы, короны, миры — сейчас все это потеряло свою важность. Важно было, чтобы она поняла: Гон не остановить. Снова и снова живые мертвецы будут вторгаться и следовать приказу своего предводителя. Пророчество сбываются наяву и день гнева не близок. Он уже здесь.
   Тьма поглотила и Эредина. Он позволил. А она успокаивала. Но Францеска вспыхнула в этой тьме! Будто последний из маяков междумирья, она освещала его путь. Так казалось поначалу. Но чем дольше он вглядывался в этот свет, тем отчетливее понимал — это не маяк. Это огонь, что охватит все миры, где ступит его нога.
   “Моё Предназначение?.. Вздор. Лишь сомнения”, — Эредин медленно протянул руку к свету, но тут же отпрянул. Они все ещё всего лишь во сне. Это не было отражением реальности, не было даже его извращенной копией. Но это были они. Будто обоюдоострый клинок. И она лишь показывала ему то, что он всегда знал. Его поход может быть лишь вестью войны. Бесконечных смертей и разрушений. Как знать, может и Белый Хлад этого мира — поступь его Дикого Гона? В конце концов, кровь эльфов он уже пролил.
   — Что видела ты, Энид? Звезды или лишь их отражение?, — издевательский тон вновь вернулся. Тьма рассеялась, ушёл и Свет. Они стояли посреди поля пепла: Францеска в том же платье, в котором встретила его во дворце, и Эредин в традиционном костюме своего народа, опоясанный алым кушаком, — Пламя, что охватит миры. И не оставит за собой ничего. Есть в этом что-то романтическое, не так ли? Но способен ли я на это? Взгляни.
   Эредин присел на колени. Королевские ладони опустились в уже холодный пепел. Он принялся разгребать его, не заботясь о запачканных руках, лице и одеждах. Под пеплом вскоре показалась зеленая трава. Эльф сдул остатки пепла и на глазах обоих владык из травы вырвалась, сначала робко, а потом увереннее, роза цвета крови. И распустилась.
   — Я ношу знамя мертвецов, но бьюсь за жизнь. Ты знаешь меня теперь. И должна видеть, что в моих словах нет обмана. Готов ли я стать тем пламенем, что сожжёт мир, если это позволит моему народу выжить? Пожалуй. Жизнь победит, королева. Всегда побеждает.
   Пепел побелел и будто растворился в воздухе. А вокруг них распускались цветы. Не было больше и следа от той тьмы, что недавно царила в их общем сновидении. Эредин поднял глаза к небосводу. Почему-то он вспомнил слова Старшей Крови. Не то жалкой девчонки, а её истинного воплощения. Когда-то Aen Undod обрели истинное могущество и порвали ткань времени и пространства. Из тёмных глубин они высвободили Белый Хлад, уничтожающий следы их ошибок.  Был другой путь, без войны и насилия. Восстановить равновесие миров и навеки закрыть Врата. Но для него слишком поздно. И осталось лишь бегство. По губам Эредина скользнула злая усмешка.
   — Мы похожи, Энид. Не удивляйся — похожи. Мы оба стремимся к одному чтобы наш народ выжил. Но совершаем роковые ошибки. Ты решила довольствоваться милостью dh’oine и возможно уже потеряла всё. Вы поставлены на грань выживания.
   Возникла беседка, стол и бокалы с вином цвета крови. Не те, которые можно было увидеть в Долине Цветов — и материал, и внешний вид ярко указывали на мастеров Aen Elle. Эредин присел на скамью. Он поставит её на колени. Но коль Францеска связала их красными нитями Предназначения, она заслуживает немного искренности. И лучше, если он выскажет её сам, чем королева найдет его секреты в задворках разума.
   — Что же до меня … Я знал свой путь с того момента, как впервые взял руки меч. Цвет моих знамен — это цвет крови. Той, которую я пролил и собираюсь пролить. Помнишь, что я сказал тебе в нашу первую встречу? Время политики вышло. Ты торговалась со мной о зерне, но всё это пустое. В мой мир приходит Белый Хлад. А я — в ваш.
   У Эредина было много врагов. В силу своего высокомерия, врагами он считал чуть ли не каждого, кого встречал на пути. А потому хищной птицей король бросался на каждого, пока не уничтожал или не подчинял. Но королева Энид … Она была тем самым единственным врагом, от которого он ждал понимания. Связанные её чарами, они теперь одно. И им теперь не нужно играть в пустые игры.
   — Я — ярость тех, чьё наследие было прахом развеяно по мирам, Энид. Я и кара, и прощение. Не будет никакой войны, манёвров или переговоров. Лишь кровь, пожары и смерть. И ты знаешь это. А раз так, — с кривой улыбкой, Эредин взял один из бокалов, — Не пора ли нам при приступить к дипломатии?

+1

8

«Что ты видела, Энид?»
По замороженной, а до того выжженной, земле ступала изящная нога, в которой без труда узнавалась нога когда-то прекраснейшей из женщин. Поступь её была привычно легка и тверда. По крайней мере, так казалось со стороны любому возможному случайному наблюдателю. Но Энид не была любым.
Она видела, что Та-Что-Меж-Мирами идёт так медленно, как только может. Словно пытаясь отсрочить мгновение чего-то.
Та-Что-Меж-Мирами обходит обезображенные трупы людей с Вечным Солнцем на доспехах, не бросает взглядов на трупы своих подданных и на трупы Его подданных.
Она идёт медленно. Так медленно.
Энид кажется, что проходят столетия за этот путь Той-Что-Меж-Мирами. И поэтому удивляется, когда Та-Что-Меж-Мирами нерешительно обмирает у…
«Нет. Нет. Нет», — птицей в клетке — мысль в черепной коробке.
Узкая ладонь Той-Что-Меж-Мирами тянется к земле.
Узкая ладонь сжимает пока ещё знакомый лишь по чужим воспоминаниям шлем. Обхватывает его, притягивает к высоко поднимающейся груди.
Распущенные волосы цвета тёмного золота треплет ветер.
Лица Той-Что-Меж-Мирами не рассмотреть.
Энид знает, что на том лице лишь одно — скорбь.

«Что ты видела, Энид? Что? Что? Звёзды? Их отражение? ЧТО?!» — издевательский голос хохочет, издевательский голос обладает правильным ответом на заданный Королём Дикой Охоты вопрос.

«Тебя», — хочет сказать Энид.

— Ничего конкретного, — молвила Энид.

Ей было не по себе. По многим причинам, но главная — «Почему я переживу его Смерть? Связь разрушится? Но… как?» Конечно, будь она менее опытным политиком, менее опытной чародейкой, менее опытной женщиной, Эредин без труда бы поймал этот по-своему прекрасный момент: развивающиеся волосы цвета тёмного золота, запутавшиеся в острых, как клыки погибели, шпилях шлема-короны Короля Дикой Охоты. Опытный политик, опытная чародейка, опытная женщина сумела не дать вырваться тому изумлению, которое  обрушилось на неё при виде Той-Что-Меж-Мирами. При виде себя и не себя.

Зелёная трава пробивалась сквозь пепел.
Энид сжимала и разжимала ладони. То вместе с краем платья (она его, платье, не узнала), то без него.
«По весне Долина зацветёт, Пепел лишь удобрит почву», — как не вспомнить свои же собственные слова.
Трудно.
— Не тебе меня судить! — Бросила резко, словно сам Эредин был виноват в её смятении от Его же Смерти. — Я… хотя бы пытаюсь что-то делать, чтобы им всем жилось чуть лучше, чем жилось вчера. А они всё только и могут, что поливать меня грязью и осуждать за каждый союз с людьми. Но если бы не союзы, они бы уже передохли с голоду! Ведь это так страшно для высокородного эльфа — выращивать хлеб. От привычки, что земля сама даёт плоды, ты только брось в неё зерно, наступает пора отказываться. И лишь мои подданные не могут понять, что мир меняется. Что он уже изменился.
К середине монолога Энид растеряла обретённую злость, к концу — пришла к апатии.
«Эредин прав. Жизнь побеждает. Так ли нужно застать её триумф тем, кто скорее мёртв, чем жив?»

Алая роза служила напоминанием: за будущее приходится, приходилось и будет приходиться платить кровью. Десятков, сотен, тысяч невиновных и чуть более виновных.
«Готова ли ты, Энид? Это не бригада Врихедд».

— Для того, чтобы придти в наш мир, тебе нужна Ласточка. Я тебе предлагала её в обмен на зерно, как ты выразился. И получила достаточно неприятный отказ от заключения... закрепления такого союза. На самом деле, совсем не дальновидный отказ. Теперь-то ты знаешь, что мне было под силу не только узнать о её местоположении, но и привести её к тебе. Или тебя к ней. Но прошлое останется в прошлом.

Иллюзорная беседка со столь искусным плетением ясно показывала ей, королеве, чтящей традиции, восстанавливающей культуру своего полумёртвого народа, что выбранный ею путь мира с людьми — ничто. Вот оно, перед ней, доказательство её полного уничтожения. Снова сидит. Снова с бокалом кроваво-алого вина.
«Иллюзии, иллюзии».
— Мне нечего тебе предложить, Эредин. Кроме себя. И этой связи, которую я подарила нам обоим. Вот и вся дипломатия. Либо ты принимаешь дар, либо… — Заканчивать нужды не было. Слишком логичный, неприятный даже самой королеве, финал.
«И сколько бы ты ни бежал, оно всё равно настигает».

— Ненавижу розы, — усмехнулась Энид.
От этого «ненавижу» распустившиеся цветы вспыхнули, осыпаясь пеплом в стелющуюся яркую и густую траву. Розы — символ всего того, что приводит к концу лучшие из начинаний.

+1

9

Он чувствовал её, а она его. Достаточно тонко, будто опытный маг, улавливающий малейшие колебания Силы. Их судьбы, жизни и даже помыслы переплелись двумя ядовитыми змеями — как иронично — символом спасения жизней.
   — Разумеется, Энид. Ничего конкретного, — усмехнувшись, Ястреб пригубил вино. Но почему оно горчит, а не пьянит? Что изменилось? Эредин снова фыркнул. Вздор. Лишь призраки заражённого магией сна, — А я вижу, королева. И ушедшее, и только грядущее. О чём снова и снова говорю тебе. Но ты и глуха, и слепа. Пусть и связала нас своим уродливым заклинанием.
   Снохождение — непростое заклинание. Входя к кому-то сон, ты оставляешь незапертой дверь в своё сознание. И при должной изворотливости и таланте в эту потаённую дверь можно проникнуть. Но Энид? Эридн, сощурившись, взглянул на неё. Слишком устала, слишком слаба. Но сломлена ли? Едва ли даже ему достанет сил одним лишь ночным кошмаром порвать волю той, кто смогла выстоять в мире Aen Seidhe. Но она не притворялась. И наконец дала волю своим эмоциям. Которые, быть может, копились в ней слишком давно.
   Эредин наслаждался её тирадой, буквально до дрожи. Да, девочка. Ненавидь, гневись. Покажи хоть что-то, что осталось в тебе от другого, ныне забытого, народа. Кому, как не Эредину, было знать отношение эльфов, все ещё хранивших бесполезную гордость, к земледелию? Она знала свой народ. Который, насмотря на грязную кровь, был кривым отражением его собственного. Они были не просто связаны. Возможно, единственные, кто могли бы понять друг друга.
   — Не оскорбляй меня этой вшивой брехнёй, уместной для сук, но совершенно не подходящей королеве. Ты никогда бы не отдала мне Ласточку. До последнего цеплялась бы за возможность сторговать её кому-нибудь ещё. Как ты и сказал, Энид, я далеко отсюда. Как далеко и моя армия. Слишком привлекательно закрыть для меня Врата навсегда, не так ли?
   Отерев руки о штаны, Эредин взглянул на грязные ладони. Король ли, полководец ли — он знал правду. Он всего лишь убийца, которому достало сил и дерзости завершить одну грязную работёнку. Игрушку Знающих.
   “Ненавижу розы”, — сказала Францеска.
   “Всегда считал их пошлыми”, — отозвалось в сознании у Эредина.
Окончив осматривать свои ладони, он подошёл ближе к Францески. Хищно улыбнувшись, Ястреб схватил её за горло и швырнул назад. Но упала она не на землю, покрытую пеплом иллюзий, а на трон. Скользнув за его спинку, Эредин схватил её за челюсть и приподнял голову.
   — Взгляни, королева!, — казалось, привычная зала дворца в Дол Блатанна. Но неожиданно украшенный. Всё сияло золотом, произведениями искусства, а вдоль дороги, ведущей к трону, выстроилось два ряда королевской гвардии. И все, как один — молодые, прекрасные эльфы. Не Ольх, но Гор, — Ты — королева, моя прекрасная Энид! Забудь обо мне, забудь о войнах. В твоих силах теперь рвать границы, ломать чужие короны. Потому как твою прелестную головку венчает своя собственная.
   Холодным пальцем Эредин провёл Францеске по лбу, вдоль линии волос тёмного золота. Виски Энид сдавила неожиданная боль — на ней возник золотой венец изящной работы, с устремленные вверх острыми шпилями. Подозрительно напоминающими те, что венчали шлем Короля Дикой Охоты. По лицу Маргаритки из Долин заструилась тёплая кровь, а перед троном возникали окровавленные чучела: с темерскими лилиями, единорогом Каэдвена, Великим Солнцем. И скоро перед Францеской лежала куча тряпья, изображающая людских монархов. А Эредин тихо прошипел на ухо: “но у меня всегда есть, что предложить тебе”.
   — Никто не посмеет осудить тебя. Это твой трон по праву. Потому что ты стояла, когда другие падали на колени. Ты была сильна, когда другие пребывали в отчаяньи. Потому что ты — истинная владыка Долины Цветов. Долгой жизни королеве!, — Эредин гладил её нагие плечи холодными руками, продолжая лить в уши ядовитые речи. Всё верно, Энид, ты — королева свободных эльфов! Свободная и сильная. Пока на твоем плече рука Короля Дикой Охоты. Звоном битого стекла, картина перед их глазами вновь распалась на тысячи мелких фрагментов и исчезла во тьме. Абсолютно обнажённые они остались в этой тьме вдвоём, будто разделенные половины единого целого. Чем, впрочем, милостью Францески они и являлись.
   — Ты не можешь предложить мне себя, Францеска, — тихо проговорил Эредин, притянув эльфку к себе и впившись в неё полным ненависти взглядом, — Нельзя отдать мне то, что итак принадлежит мне. Долгой жизни королю.
   Хищной птицей в свежую плоть, Эредин впился в губы Энид.

Отредактировано Эредин Бреакк Глас (2017-10-14 01:35:04)

+1

10

Тёплая кровь стекала по лицу прекраснейшей из женщин того мира, которого — колдовской сон или же её уродливое заклятие? — было не достичь сейчас при всём могуществе и всём желании. Шпили венца вырастали, словно из собственных костей Энид, тем самым причиняя какую-то пограничную с потерей пространственной ориентации боль. Она ощущала острие каждого шпиля. И ладонь. Ладонь на своей шее она тоже ощущала. Чуть сжимающая плоть, ладонь была властной, требующей неясного — подчинения? преклонения? Смирения?.. Энид пыталась вывернуть их связь с Королём Дикой Охоты, чтобы через неё… Если Энид — левая сторона страшной горной речки, Эредин — правая, то их связь — мост. Пусть пока висячий, со сбитыми досками через каждый шаг. Зато верёвки — верёвки нестираемы, надёжны. Вечны? Энид пыталась пройти через этот мост, найдя на правом берегу ответ на вопрос: «Чего же именно жаждет властная ладонь?»
«Сам не знаешь — чего?» — усмешка не успела лечь на красиво очерченные природой губы, как на них легли губы чуть менее красиво очерченные. Легли в настолько хищном поцелуе, что Энид, подзабывшая за немало четыреста лет жизни, целовал ли её так кто-то и когда-то, затаила дыхание (всего лишь рефлекторная реакция: о дыхании здесь, в Иллюзии, можно было б и не заботиться).
Нет. Никто. Никогда. Не смел.

«Слишком привлекательно закрыть для меня Врата навсегда, не так ли?», — смотря на покрытые пеплом руки.
«Я даже разум собственный закрыть не в силах, Вечность с тобой. Какие Врата? Какие, мать твою, Врата».
С языка почти срывались горькие пилюли: первая пилюля — «Я хотела, чтобы ты был в моей власти, когда обратилась к кровавой магии, я ХОТЕЛА сломать тебя, отомстить тебе, мучить тебя следующие двести-триста лет, держа на поводке у моего трона»; пилюля вторая — «Моё тщеславие снова сыграло со мной злейшую из шуток: желаемое обернулось против меня. И когда я почувствовала неконтролируемую ярость в середине аудиенции с очередным послом из Аэдирна, когда на кончиках моих пальцев заиграла стынь, я поняла, что никакого поводка не будет»; третья пилюля, от которой во рту горечь во сто крат сильнее, чем от первых двух — «Я не знаю, как когда и почему. Но твоя смерть не убьет меня. Я переживу её. И… буду этому не рада». С языка почти срывались горькие пилюли, но Энид умело глотала их.

Венец боли на челе. Проглотить.
Сладкие, ядовитые речи. Проглотить.
Окровавленное тряпьё — монархи её мира. Проглотить.
Проглотить, проглотить, проглотить.

Язык Короля Дикой Охоты. Проглотить?

Энид, осознавшая произошедшее и упомнившая, что НИКТО И НИКОГДА НЕ СМЕЛ, попыталась отстраниться. Её изящные ладони упёрлись в обнажённую, покрытую шрамами грудь Короля Дикой Охоты, разумеется, без какого-либо толка. Если она умело глотала, то он — умело пожирал. Чёрная дыра, которую королева отчётливо видела в короле, затягивала её. Вот так это и произойдёт. Король Дикой Охоты пожрёт её, тщеславную, могущественную и неуспевшую королеву, как пожирал, наверное, не каждого, а лишь себя. А её не продлившееся и мига сопротивление — было ли оно ему ощутимо? — нелепо и смешно.

«Здесь нет телесного, Энид, понимаешь? Сон. Чуть более реалистичный, чем сны, бывшие прежде. Правила устанавливаешь не ты. Он. Но Он — это ты».

Огромные голубые глаза закрылись, а рот — приоткрылся.

«Я — это ты. Ты — это я».

Её ответный поцелуй был полон ненависти.
Нежности.
Волшбы.

И по мере того, как Энид просачивалась водой в Короля, Король просачивался в неё. Стало уже непонятно, где её губы, а где — его. Где его глаза — где её. И не из-за простого для подобного слияния меж мужским и женским началами единения, нет. Их лица становились одним: как нерасторопный художник, случайно задевший не высохшую краску, портил картину, тем самым делая её уникальной своим отпечатком, так и «Я — это ты, а ты — это я» заклятие лепило из двух, принадлежащих разным мирам и народам сущностей — нечто уникальное.

«Свободная и сильная. Пока на твоём плече рука Короля Дикой Охоты»
«Непобедимый и вольный. Пока твоя рука, Король, на моём плече».

+1

11

Ближе и ближе, невесомые во тьме. Она не сопротивлялась, напротив: Францеска охотно откликалась на каждое его движение, каждый его порыв. Они сплетались в единое целое, покрывая дела поцелуями и соприкасаясь рассудком, пока не стали единым целым. Целым, зависшим посреди холодной и безмолвной тьмы. Своей рукой — своей ли? — Эредин нащупал тонкие пальцы Энид и с нежностью сжал. Исчезли народы, исчезли престолы: всё это сейчас казалось неважным и совершенно незначительным. Ему не нужны были больше миры, потому как истинный и единственно важный мир они создавали в это мгновение, невесомо касаясь друг друга в дрожащей пустоте.
   Эредин больше не ощущал себя. Лишь отголоски эмоций: скорбь, злоба, ненависть и неожиданная нежность. Нежность, которую он с жаром и страстью глотал, будто желал поглотить её всю. Отнять и не выпускать из себя ни на мгновение. Голубые глаза сверкнули прямо перед ним.
   Нежная и светлая девичья грудь. Тонкие и слабые руки прижимают к ней шлем. Эредин пытается вглядеться, но не различает очертаний. Пока, наконец, повернутая маска не бросает на него взгляд пустых глазниц Короля Дикой Охоты. Ураган поднял крупные хлопья пепла. В изумлении король подался вперед, к видению: неужели, это она? Она его погибель! Но с его смертью и какая-то часть этой содрогающейся девчонки исчезнет навсегда. Должна исчезнуть!

   “Мой король, чего страшится любое живое существо? Особенно то, чей век короток и мимолётен. Все они боятся смерти. И мы станем символом погибели. Знаком того, что конец не близок. Он уже пришёл”.
   “Встань, воин. Отныне ты — Красный Всадник”.
   “Король умер”.

   Шум у шах нарастал. Пока не превратился в бесконечную какофонию карканья воронья. Эредин вскочил и огляделся: бесконечные поля, покрытые льдом и снегом. А прямо перед ним, не дальше двух шагов, Король Дикой Охоты. Эредин оглядел знакомый доспех, символизирующий предводителя армии призраков. Оглядел с удовлетворением. Гордостью. Ненавистью.
   — Уходи. Уходи прочь, король! Это был не я, это был другой. Я отказываюсь и отрекаюсь. Не будет больше ни смертей, ни войн. Ты лишь символ. Но я отрекаюсь, слышишь!, — со злобой Эредин бросал слова в, казалось, пустой доспех. Он явственно ощущал себя, но в этот миг осознал, что его скачка смерти — это и есть то самое отражение звёзд в пруду. Терзая свою душу и убивая сердце, он стал живым мертвецом, одержимым единой целью. Сеять смерть. Но сейчас он будто очнулся от страшного сна. Всё, чего он желал — это спрятать в подземельях этот уродливый доспех. И дальше удерживать в памяти голубые глаза. Голубые глаза и изящную галеру с белоснежным парусом.
   — Безумец и глупец! Жалкий раб, ты — позор своего народа, — хранивший молчание доспех резко подался вперед и, схватив его за голову, упёрся в лоб лицевой маской, — Ты гонишь меня или она? Всего лишь девка, король. Вот на что готов ты обменять всё? Упругие груди и крепкая задница в самом деле стоят всех миров? Вот, Aen Elle, ваш спаситель и герой! Оканчивай свои убогие игры, король. Цена промедления — вечность.

   Короля обдало холодом. Живой мертвец и узник своей священной миссии. Спаситель и демон, король и раб. На мгновение показалось, что всё иначе. Что Дикая Охота — всего лишь маскарад, поддерживающий их рабовладельчество. Что в любую секунду он сможет отбросить шлем, сложить меч и жить. Просто жить. Наслаждаться рассветами, чувствовать вкус летнего вина. Может даже иногда рыбачить — почему бы и нет? Видеть улыбки и отвечать на них. Просто жить! Будто не было никаких войн и он не наслаждался кровью, танцуя в вертепе насилия и смерти. Будто ещё не скоро держать ответ на смертном одре. На мгновение он смог коснуться этого забвения. Но пальцы нащупали лишь холод шлема короля. Не того, что коронован в Тир на Лиа, но того, кто стал символом погибели в далёких мирах.

   — Эредин, постой!
   — Что это?
   — Подарок. Чтобы ты никогда не забывал меня. Непросто было найти такую ткань! Зато я точно не потеряю тебя.
   — Красный? Я буду в нём ужасно нелепо смотреться верхом на коне с серой попоной! Я люблю тебя.
   — Знаю.

   Не было никакого света или тьмы: только он и она. Король и королева разных, но столь похожих нарядов. Будто срывая наскучившие шторы, Эредин проник в пустоту и, схватив её за руку, швырнул на возникшую из ничего кровать. Алые простыни, алый балдахин. И королевские покои выглядели так, будто их старательно обливали кровью. Они выглядели настолько отвратительно пошло, что становилось душно от этих давящих красок.
   — Раздевайся.

+2

12

На губах прекраснейшей женщины из иного мира — задумчивая улыбка.
Её уродливое заклятие, связавшее две руки двумя змеями, прокусившими что-то в самой их сердцевине, оборачивалось бедой. И если у Короля Дикой Охоты— только что бывшего с ней, в ней, ею, — было Предназначение (она чувствовала мешанину его чувств всем иллюзорным телом), оно рвало его на куски, превращая в монстра, то у неё, Королевы Свободных эльфов, Предназначение было в… Чём?
Одна вопросительная интонация, одна капля неуверенности и — обрести тебе, Энид, смысл, отличный от всех прежних смыслов, наполняющих тебя изнутри.
— Это ведь всего лишь сон. Чуть более реалистичный, чем сны до него, — прошептала в пустоту, переживая остаток того единения, к которому нельзя было быть готовой, даже изначально зная все переменные. А сейчас, оставшись одна посреди Великого Ничего, Энид ощутила переменную, которую не учла.
«Спаситель и демон, король и раб», — брови Энид сошлись на переносице.

Из Великого Ничего её вырвал тот, кого стоило бы бояться.
Но как бояться? Как ненавидеть? Как?
Когда каждое его воспоминание — твоё.
Когда каждый его вдох — твой.
Когда тяжесть его шлема и история его алого плаща — твои.
Если бы можно было б вылезти из его брони скелетом, она бы вылезла. Она бы смогла.
Но уродливое заклятие оборачивалось против своего творца: боль станет нестерпимой, когда она, Энид ан Глеанна, захочет во что бы то ни стало разорвать узы меж двумя судьбами. С той болью придет понимание — ей начертано пережить, выжить, скорбеть. Переживать, выживать и скорбеть она будет отчаянно ненавидя при этом как себя, так и не-себя.

Её, пытающуюся справиться с обжигающей стынью, приземлили на широкую кровать, сплошь залитую алыми шелками. «Поле битвы?» — отметилась ироничная мысль, чтобы затеряться в такой же алой, как алые шелка королевской комнаты, ярости.
«Раздевайся».
«Раздевайся».
«Раздевайся».
«Никто и никогда!..» — Старая, как Энид, Истина.
«Так любишь кидать слова о перемене мира, Высочество. С трона оно тебе ясненько видно, да? Мир изменился, твои подданные — нет. Так с чего бы им было меняться? Их Королева-то не спешит. Начни с себя. Как ты переживёшь Его, выживешь после Него, будешь скорбеть о Нём, когда ты не способна даже переиграть Его, выиграть у Него, полюбить Его?»

Рассеянным взглядом Энид сопроводила повсеместно пошлый алый цвет. Да, пошлый. Да, памятный. Но до чего же чудесным образом эта повсеместная пошлая алость подчёркивала красоту Королевы, сползшей с кровати и опустившейся на колени перед Королём.
Талантливой чародейке даже не в неродном мире, даже во сне, не было необходимости стягивать с себя какую-либо одежду. Энид чувствовала тонкую материю Иллюзии и могла безболезненно изменить её структуру.
Так, опустившись на колени, белое тело дочери Долины выглядело полным жизни и будущности в обрамлении кровавых шелковых полотен. Что тоже было иллюзией. Наверняка. Какая будущность на трёхсотых годах жизни? Неувядающая красота Маргаритки, играющая всеми оттенками пламени, без какой-либо магии была иллюзией.
Волосы тяжёлой копной струились по белым плечам и спине, образуя вокруг Королевы золотое пятно. Иллюзия.

Взгляд огромных голубых глаз же наконец остановился на Короле Дикой Охоты. Не на его ногах, груди, шлеме, а на нём в целом. Поддавшись чуть вперёд, Энид сомкнула точно очерченные полные губы на большом пальце металлической перчатки. Облизала, ощутив вместе с металлическим вкусом перчатки металлический вкус крови во рту. Но капающая кровь Королевы была не отличима от повсеместных алых шелков. Мягко скользнув по броне, желая влиться в неё, Энид обернула тонкие руки вокруг Короля, захватывая и видавший виды алый плащ.
«Допустим, я — посредственность. Но Она, девушка с алым плащом, была чем-то большим. Когда-то была. Сейчас же даже она — ничто. И каждое воспоминание о ней отдаётся лишь резонансом по натянутым алым струнам».
Оттолкнувшись от возвеличенного Кошмара, Энид сделала шаг назад. Ещё один. Пока не упёрлась подколенной выемкой в кровать, оставшуюся недвижимой в повсеместном алом вертепе.
«Всего лишь сон».

— Это всего лишь сон. Чуть более реалистичный, чем прочие сны.
Энид прикрыла глаза, пытаясь вернуть то необыкновенное ощущение непустоты в себе, и откинулась назад, падая спиной в алые простыни, раскинув руки.
— Придёшь в мои покои, Эредин? Не в сны. В покои. И один. Придёшь? Придёшь ли ты ко мне? — Улыбка играла на полных, окровавленных губах Энид. — Приходи. Я разденусь. Я клянусь тебе на своей же крови.
Рука со шрамом медленно потянулась окровавленным губам, чтобы уверенно мазнуть пальцами по ним и поднять их вверх в детском (и не забудешь!) жесте.
«Клянусь. Клянусь. Клянусь».
— Хватит ли тебе… смелости?
А под алыми шелками королевской спальни — бездна. И падение в неё было бы бесконечным.

«Когда Плеть ударит, я знаю, я не выдержу удара. Но пока… пока я вдыхаю твои вдохи, я глотаю твои крики».

+1

13

Она удивила его. Будто не королева была его игрушкой, а он сам. А может и был? Они тонко чувствовали друг друга и с лёгкостью могли тасовать иллюзорный сон так, как вздумается. Он ей видение — она ему пророчество. Он унижение, а она … Броня Короля Дикой Охоты покрылась крупными каплями воды. Ещё мгновение и стала прозрачной, будто лёд. Эредин подался вперед, а ужасный доспех крупными кусками падал на пол, разбиваясь как стекло на тысячи маленьких льдинок. Облкотился на знакомую кровать он уже в традиционном халате Aen Elle. Взглянул на Францеску. Но молчал. Сейчас их общий сон ничем не отличался от реальности — всего лишь пара эльфов, скрывшиеся от любопытных глаз в королевских покоях.

   “Она гибель твоя”.
   “Невозможно. Она — жизнь”.
   “Но не твоя, король. Осознай же себя”.
   “Никогда”.

   Дикая охота отступила. Эредин больше не чувствовал ни холода, ни давящей на плечи стали. Впервые за целую вечность он был … Свободен! Свободен от оков Предназначения, в чьи кандалы с такой радостью сам себя заковал. Корона вины была снята с него! И перед ним лежала она, сверкая в красных тканях своими глубокими голубыми глазами. Она была прекрасна. Но это и не удивляло — она носила титул самой прекрасной женщины в мире. Но каждое её движение, каждый жест. Эредин удивленно распахнул зеленые глаза: она изнывала от желания. Опустив подбородок на грудь, король тихо рассмеялся. Он чувствовал её, как самого себя. Не выдавал ли он её желание за своё? Или её за своё? Эредин поднял взгляд на обнажённое тело эльфки.
   Слишком крепко переплелись.
   Эредин присел на кровать. Она хотела его! Эльфа, что давно стал чудовищем даже для своего собственного народа. Нечаянное осознание будило в душе давно мёртвые чувства. Энид звала его, манила. Без всякого подвоха и злого умысла. Королева из другого мира смогла удивить его. И он был готов благодарить её за то, что она напомнила ему. Но что напомнила? Аккуратно взяв её рассеченную ладонь, король Aen Elle поцеловал её. Краткое затишье, лишь краткий миг. Один взмах ресниц, прежде чем Король Дикой Охоты вновь вернется. И оттого ещё более драгоценное.
   — А где открываются наши потаённые желания, как не во сне, Энид? Где ещё мы можем сбросить свои короны и упасть в забытье, где нет ни Предназначения, ни народов, ждущих нашего слова?, — не отпуская ладонь, второй рукой Эредин ласкал королеву: гладил по щеке, играл с волосами тёмного золота. И даже в голосе переменился — холод ушёл, уступив ненадолго место лету, — Только во снах мы свободны. И даже окунув себя в иллюзорную вечность, мы не продлим этот мир. Жизнь победит, Энид. А Солнце взойдёт.
   На мгновение силуэт Энид дрогнул. Голубые глаза сменили серые, а золотые волосы — рыжие. Но картина тут же восстановилась: перед ним лежала Францеска. Обнажённая и уязвимая. Он не мог навредить ей, не смел. Всё началось тогда, в садах Дол Блатанна. И этот короткий сон лишь росчерком пера подтвердил их связь. Теперь они одно целое. Нечестивое, отвратительное и противоестественное. Но всё же целое.
   “Прошу, ещё мгновение. Ещё немного тепла”, — Эредин чувствовал, как преданное нутро восстаёт против него. Забыв о своей истинной цели, он заигрался с девкой. О, как же он желал продлить горький вкус этой ошибки! Его изуродованная душа никогда не приняла бы такого расклада. Но на что даны нам сны, если не на сладкие грёзы? Грёзы, где не было никогда Дикой Охоты. Где Белый Хлад — это всего лишь сказки, которыми пугают детишек, бегающих зимой без шапки. Где он, пусть и заблуждаясь, позволил себе полюбить её. Любить и ненавидеть. Как же она была похожа на ту, другую. Прошли века, прежде чем она снова возникла в памяти.
   Любовь — извечная тема, что кормит глупцов и поэтов во всех мирах разом. Её возносят как святыню и высшую ценность. Но любил ли он когда-то? Креван смог через года пронести своё воспоминание о Ларе, своём поражении и позоре. Но Эредин … Эредин вычеркнул её из памяти и своей истории. Снова и снова он вскакивал на коня, одергивая кроваво-красный плащ. Уже и забыв почему именно этот цвет он сделал своим знаменем. Эредин взглянул на Энид, пытаясь охватить её всю взглядом. Вот он, его враг. Его драгоценный друг. Лицом к лицу, глаза к глазам. В этой безумной игре он должен победить. Или погибнуть. Но он чувствовал и знал, что проронил в неё семена своего безумия. Те, что скоро прорастут буйным цветом. И даже если ему суждено опустить оружие, не достигнув своих целей, она поднимет его флаг. Как мстительная осколок чего-то большего, что погибло. Изумруды полыхнули злым огнём:
   — Хватит ли мне смелости, Энид? Мы давно не дети и ты не смеешь пытаться таким нелепым образом испытывать меня на твёрдость, — Эредин больно схватил её за волосы и притянул к себе, чтобы запечатлеть последний, полный жестокости поцелуй на её окровавленных губах, — Помни, что ты сама пригласила Дикий Гон в свой мир. А Дикий Гон несет лишь гибель.
   Ловко отскочив с кровати, он оправил халат и направился прочь. Алый цвет исчез, его вновь заволокла тьма. Эредин лишь на секунду остановился, чтобы с хищной ухмылкой обернуться к королеве:
   — Не сомневайся, скорбным часом я войду в твой дом. А пока же … Кошмар это, в конце концов, или нет? Наслаждайся, королевишна.
   С каждым словом Эредин бледнел, пока не превратился в ледяную статую, распавшуюся на осколки. Карканье ворон заполонило одинокую кровать с прогнившими простынями, зависшую в пустоте. А в следующее мгновение из пеленок вырвались чёрные костяные руки, увлекающие Энид в пустоту.
Ess'tuath esse! Да будет так! Внимайте знамениям! А каковы будут оные, глаголю вам: вначале изойдет земля кровью Aen Seidhe.

Отредактировано Эредин Бреакк Глас (2017-10-17 02:56:51)

+1


Вы здесь » Ведьмак: Глас рассудка » О людях и чудовищах » Клятвы слова, против воли прошепчут губы (Сновидения, 1269)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC